«О красном вечере задумалась дорога»: пять четверостиший о том, кого нет

РазборыОпубликовано 16 ноября 2026
Исаак Левитан. «Владимирка», 1892
Дорога, уходящая в поле: «Владимирка» Исаака Левитана, 1892 · Исаак Левитан / Викисклад · Public domain · Викисклад

Стихотворение написано в 1916 году и напечатано в первом выпуске сборника «Скифы» (Пг., 1917, с. 117). Двадцать строк, пять четверостиший, и первое предложение задаёт всё остальное: «О красном вечере задумалась дорога». Дорога — подлежащее, задумчивость — действие, вечер — повод. Дальше эта же дорога появится ещё раз, в конце четвёртого четверостишия, и замкнёт текст.

Между двумя её появлениями происходит странная вещь: чем пристальнее текст смотрит на избу, печь и хлев, тем меньше в нём остаётся людей. Единственный человек — мальчик за стеклом, и он тоже не действует в сцене, а смотрит в неё изнутри, как зритель из окна.

Счёт и кольцо

Стихотворение держится на кольце из одного слова. «Дорога» стоит в первой строке и в девятнадцатой: «Дорога белая узорит скользкий ров». Всё остальное умещается внутрь, и кольцо это не замыкается торжественно — дорога просто возникает второй раз, уже белая, а не красная. Между двумя появлениями она успевает превратиться из того, что задумалось, в то, что «узорит»: задумчивость сменяется действием.

Рифмовка перекрёстная с чередованием женских и мужских окончаний: «дорога — порога», «глубины — тишины», «кротко — отрок», «двору — игру», «повети — ветер», «печи — ночи», «рощам — тощим», «травы — совы», «дрёма — солома», «ров — коров». Все пары созвучны; точнее всего — «дрёма — солома», последняя пара перед финалом.

Слоги: одиннадцать в нечётных строках, десять в чётных, с ударениями на чётных позициях — перед нами пятистопный ямб. Пять строк выбиваются из счёта. Три из них тринадцатисложные: первая, «Кому-то пятками уже не мять по рощам» и «Всё гуще хмарь, в хлеву покой и дрёма»; ещё две двенадцатисложные: «Зола зелёная из розовой печи» и «Дорога белая узорит скользкий ров». Первая строка, таким образом, на стопу длиннее остальных: текст начинается с лишнего шага и потом выравнивается.

Десять действий у неживого

Пересчитаем глаголы, отданные тому, что действовать не может. Дорога «задумалась» и «узорит»; изба «жуёт» мякиш тишины; осенний холод «крадётся»; зола «сверкает»; ветер «шепчет»; тягучий вздох «ныряет» и «целует» клюв совы; ячменная солома «охает» и «свисает» с губ коров. Семь неживых подлежащих получают десять человеческих и звериных действий.

Самое известное место — второе четверостишие: «Изба-старуха челюстью порога / Жуёт пахучий мякиш тишины». Здесь работает не одно сравнение, а цепочка: изба — старуха, порог — челюсть, тишина — хлебный мякиш. Мякиш — внутренняя часть печёного хлеба, мягкая и тёплая; тишина, которую жуют беззубым ртом, оказывается не отсутствием звука, а едой. Деревенский дом в этом образе не «стоит», а живёт и пережёвывает собственный покой.

Дальше олицетворения идут по убыванию масштаба: холод, зола, ветер, вздох, солома. Последняя строфа отдана самым мелким вещам: «Всё гуще хмарь, в хлеву покой и дрёма, / Дорога белая узорит скользкий ров… / И нежно охает ячменная солома, / Свисая с губ кивающих коров». Солома у Есенина охает, а коровы кивают — и это единственные существа в тексте, кроме мальчика, которые вообще шевелятся.

Три «кого-то» вместо человека

Человек в стихотворении отсутствует, но грамматика говорит о нём всё время. В третьем и четвёртом четверостишиях трижды появляется неопределённое местоимение: «Кого-то нет», «О ком-то шепчет, сгинувшем в ночи», «Кому-то пятками уже не мять по рощам». Кто этот кто-то — не сказано; важно, что его нет, что о нём шепчут и что его пятки больше не будут мять листья.

Этот приём делает то, чего не сделало бы прямое называние: отсутствие становится главным событием вечера. Изба жуёт тишину не просто так — в ней кого-то нет. Ветер шепчет не вообще, а о ком-то сгинувшем. И «щерблёный лист и золото травы» остаются лежать в рощах без того, кто их мял.

Единственный живой человек — «желтоволосый отрок», который «Сквозь синь стекла... / Лучит глаза на галочью игру». Он за стеклом, то есть внутри, в тепле, и смотрит наружу сквозь синее стекло; его глаза «лучат» — глагол, который Есенин образует от существительного, и в этом глаголе больше света, чем в самом отроке. Мальчик нужен не как персонаж, а как точка зрения: кто-то в этом доме ещё смотрит на галок, пока остальные отсутствуют.

Пять цветов на двадцать строк

Цветовые слова распределены скупо: «красном» (вечер), «зелёная» (зола), «розовой» (печь), «белая» (дорога), «золото» (травы). Пять слов, каждое один раз, и ни одно не повторяется. Ни синего, ни чёрного в этом списке нет — при том, что «синь стекла» в тексте присутствует, но как существительное, а не как цвет предмета.

Интереснее другое: четыре из пяти цветов принадлежат не предметам, а состояниям. Красный — вечер, зелёная — зола, розовая — печь, белая — дорога. Только «золото травы» называет вещь прямо. Пейзаж построен на цвете света, а не на цвете материи, и потому он всё время меняется: от красного вечера к белой дороге и серой хмари.

Чем кончается вечер

Финал отказывается от человека совсем: «Всё гуще хмарь, в хлеву покой и дрёма... / И нежно охает ячменная солома, / Свисая с губ кивающих коров». Стихотворение кончается не дорогой, с которой началось, и не отсутствием, о котором говорит, а хлевом и коровами. Печаль здесь не названа ни разу: есть «нежно охает» — и это всё, что сказано о чувстве.

Такая развязка объясняет, почему текст не читается как элегия. В элегии был бы плачущий человек, воспоминание, итог. Здесь человек отсутствует, а грусть распределена по предметам: охает солома, шепчет ветер, жуёт тишину изба. Есенин делает то, что через восемь лет повторит в «Руси советской» другими средствами, — говорит о потере, не называя потерявшего.

Двадцать строк, десять олицетворений, пять цветов, три «кого-то» и одна дорога, дважды замыкающая текст. Этого достаточно, чтобы вечер в деревне стал не картинкой, а сценой отсутствия. Текст целиком — в библиотеке; деревенская линия продолжается в разборе «Руси советской», а стихи о деревне собраны в подборке.

Источники. Текст — ФЭБ, es1-074 (Полное собрание сочинений в 7 т., М.: Наука; Голос, 1995–2002). Написано в 1916 году; первая публикация — сборник «Скифы», вып. 1, Пг., 1917, с. 117. Счёты слогов, рифм и словоупотреблений — по корпусу библиотеки (413 текстов). Смотреть «Источники».