«Гой ты, Русь, моя родная»: почему в финале отказываются от рая
Стихотворение датируется 1914 годом, а напечатано 14 ноября 1915-го в газете «Биржевые ведомости» (№ 15209). Разрыв в год здесь не оговорка биографов: дата под текстом и дата выхода в свет — два разных факта, и для раннего Есенина они почти никогда не совпадают. «Биржевые ведомости» в те месяцы печатали его часто: по корпусу библиотеки в этой газете вышли восемь его текстов, и пять из них — между октябрём и декабрём 1915 года (11 октября, 14 ноября, 22 ноября, 13 декабря, 25 декабря). За два с половиной месяца — пять публикаций в одной газете: это уже не дебют, а регулярное сотрудничество.
Двадцать строк, пять четверостиший, и всё стихотворение — один взгляд, одно движение и одна реплика. Между ними помещается целая страна, увиденная не изнутри, а со стороны: «Как захожий богомолец, / Я смотрю твои поля». Богомолец — тот, кто идёт мимо, по обету, и смотрит на чужое как на святое.
Пять четверостиший и три глагола от «я»
Лирическое «я» появляется в тексте трижды, и каждый раз с новым глаголом. Сначала «Я смотрю твои поля» — взгляд. Потом «Побегу по мятой стежке» — движение, и это единственный глагол в будущем времени, то есть единственное намерение. В конце «Я скажу» — речь.
Три глагола делят текст на три части: созерцание, бег, ответ. И заметьте, чего в этом ряду нет: «я живу», «я люблю», «я помню». Стихотворение не утверждает связи с родиной через биографию — только через зрение, ноги и голос. Поэтому его и можно читать, не зная ничего о Константинове: связь здесь не в воспоминании, а в движении по дороге.
Первые три четверостишия почти целиком состоят из наблюдений: «Хаты — в ризах образа», «Звонно чахнут тополя», «Пахнет яблоком и медом / По церквам твой кроткий Спас», «И гудит за корогодом / На лугах веселый пляс». Дальше наблюдение переходит в бег, а бег — в разговор с теми, кто в тексте не появляется: «Если крикнет рать святая...».
Два словаря в двадцати строках
Стихотворение устроено как смесь двух языков, и смесь эта видна по счёту слов. Первый язык — церковный: «ризы», «образа», «Спас», «богомолец», «рать святая», «рай», «раю». Второй — деревенский, причём с диалектными словами: «хаты», «околицы», «стежка», «корогод», «лехи». «Корогод» — местное название хоровода, «лехи» — полевые полосы; в городском языке этих слов нет.
Пять церковных слов и пять деревенских стоят в двадцати строках почти вплотную, и это не украшение, а конструкция. Деревня у Есенина не «простая» и не «языческая»: в ней хаты уподоблены иконам в окладах («Хаты — в ризах образа»), а запах яблок и мёда идёт по церквам — то есть праздник и быт не разделены ни на минуту. Взгляд богомольца соединяет эти два словаря естественно: он и есть человек, для которого церковное и деревенское — один язык.
Грамматика добавляет к этому ещё одно измерение. Почти все глаголы первой части — несовершенного вида, настоящего времени: смотрю, чахнут, пахнет, гудит. Это не события, а состояние. Единственный глагол совершенного вида в начале — «побегу», и он вырывается из этого ровного настоящего, как движение с места.
Счёт слогов и рифма
Нечётные строки держат восемь слогов, чётные — семь: «Гой ты, Русь, моя родная» (8), «Хаты — в ризах образа» (7), «Не видать конца и края» (8), «Только синь сосет глаза» (7). Ударения стоят на нечётных позициях: ГОЙ ты РУСЬ мо Я РОД НА я. Перед нами четырёхстопный хорей, в чётных строках усечённый на последнюю стопу, — та же схема, что в «Берёзе», только там усечение приходилось на шесть слогов, а здесь на семь.
Рифмовка перекрёстная, и в каждой строфе обе пары созвучны: «родная — края», «образа — глаза», «богомолец — околиц», «поля — тополя», «медом — корогодом», «Спас — пляс», «стежке — сережки», «лех — смех», «святая — рая», «раю — мою». Последняя пара устроена точнее всех: «раю — мою» — единственная рифма, где одно слово из церковного ряда, а другое из бытового, и они стоят в одном двустишии. Рифма здесь делает то же, что и весь финал: ставит рай и «мою» на одну строку.
«Синь» как действующее лицо
Во второй строке есть образ, который легко пропустить: «Не видать конца и края — / Только синь сосет глаза». Синь здесь не цвет, а сила: она «сосёт» глаза, как вода — берег. Глагол принадлежит тому, что обычно не действует, и от этого пейзаж перестаёт быть фоном: пространство само смотрит на человека, а не наоборот.
Такой ход у Есенина встречается часто. По корпусу библиотеки формы слов «синь», «синий», «синяя» и их падежи дают 120 вхождений в 90 текстах — это одно из самых употребительных цветовых слов. Но в ранних стихах синь почти всегда связана с простором и с взглядом, а не с предметом: синее небо, синяя даль, синь, которая «сосёт глаза». В «Гой ты, Русь» она — первый и единственный пейзажный образ, не считая тополей.
Показательно и то, чего в тексте нет: ни одного сравнения с человеком, кроме «как захожий богомолец», ни одной метафоры любви. Страна описана через запах, звук и пространство — «Звонно чахнут тополя», «гудит за корогодом», «Пахнет яблоком и медом». Зрение в этом ряду самое слабое чувство; сильнее всего работает слух, а «синь» в конце концов оказывается не картинкой, а тем, что давит на глаза.
Как устроен финал
Последнее четверостишие — единственное место в стихотворении, где звучит чужая речь и где появляется «рай»:
«Если крикнет рать святая: / „Кинь ты Русь, живи в раю!“ / Я скажу: „Не надо рая, / Дайте родину мою“».
Обратите внимание на устройство ответа. Святые предлагают не награду, а обмен: оставь Русь — получи рай. Ответ построен как отказ от товара, а не как богословский спор: «Не надо рая» — это формула покупателя, который не берёт предложенное. И вторая половина — «Дайте родину мою» — тоже просьба, но уже не о том, чего нет, а о том, что есть. Слово «дайте» здесь ключевое: родину не выбирают и не заслуживают, её просят.
Слово «рай» появляется в тексте дважды — и оба раза в этом четверостишии. До него в стихотворении нет ни рая, ни Бога, ни загробного; есть только церковная утварь и праздник. Тем резче работает финал: рай вводится в последнюю минуту, чтобы тут же быть отвергнутым, и от этого отказ звучит не как богохульство, а как выбор места.
Есть и ещё один счёт. Слово «Русь» в стихотворении тоже встречается дважды: в первой строке («Гой ты, Русь, моя родная») и в чужой реплике («Кинь ты Русь»). Между ними — двадцать строк, и в обеих точках «Русь» стоит рядом с обращением: сначала это обращение любящего, потом — приказ оставить. По корпусу библиотеки в текстах 1915 года и раньше слово «Русь» встречается 14 раз в восьми стихотворениях; всего же в корпусе — 66 вхождений в 43 текстах. Здесь обе точки, где оно стоит, — обращения, и между ними вся страна.
Стихотворение кончается не описанием и не молитвой, а сделкой, в которой отказано продавцу. Поэтому оно и держится в памяти одной строкой — «Дайте родину мою»: это не патриотическая формула, а просьба, обращённая к тем, кто предлагает лучшее и не понимает, что лучшее уже есть. Текст целиком — в библиотеке; о том, как та же тема меняется к 1924 году, — разбор «Руси советской», а подборка стихов о родине собрана здесь.